August 7, 2019KR OnlinePoetryTranslation

Three Poems

from In the Rereading (V povtornom chtenii, Moscow: ARGO-RISK, 1998)

Translated from Russian by James H. McGavran III


• •

Dissolution’s melancholy guard,
in the ruins of a park
he spread open the knees of madness: to paste together with spit
the barrage of the spindle, the timid stand of heather.

(A moment in which night’s essence

draws near like a different night.

The seeming shadow
of a swift in the sawn-off stubble
left by streetcars bound for Strelna,

dharma’s wireless telegraph, a bundle of keys, a ring
through a left nipple, the tinfoil of an interjection,

the black

assumption of the blessed sun.

Such are the approximate structures of relation.

A mechanical minuet, a somnambulistic pantomime
while carrying a broken object.

here is the innermost secret, only a moment giving off light.)

The ordeal it is
to desire: the burning in the veins, in the wine’s overfermented
wrists, thrown back.

Princeps from Hamlet’s snuffbox, a blow to the head, to the groin.

Like a rat enthroned on a pig’s shoulders,
gnawing at its ear, half-a-finger-length through,
the rotten bay washes ashore.


Full of eyes is this vortex of birds. . . .
They, plunging down in measured bursts of fire,
in mine shafts of cascading notes, are as sad as after “eternal
love.” Bursting into a soundless beating of wings, lanterns
burned to ashes, the birds veil the screen diva’s face, and we too
shall fall into these beds, my two-faced sister

(or like this: lay a bed for them in the silence and peace

quieter still and falling down
with a rustle of decay in the vaulted night sky). Depravation.
Sentimental mush. Russia
                                                  fades from memory
like a dew. But could he on high really forget
that beyond harassment and love
there is the unattainable vanity of mutual tenderness, the cradling
of pain, when, abiding in death, one watches
death? Many-eyed carrion, let dance
the ampule in your icy veins, spread wide
your ragdoll arms, no fucking way. The ray
from the projector sang like one girl already sang in a church choir, by
which exact gates was it, into what hell.

look, I said to my soul,
it’s a miracle, the geisha psyche permeated by the dog smell
of movie-theater seats, look, pockmarks of ice cover
the islands of the blessed

                                                  they came and went
swimming across the screen, capsized into nothingness. The shuffle
of the gramophone needle, price lists
in empty perspectives of sand, dig yourself into the song
of the long-range sirens, be as quiet as you might. And those
who were sitting in the theater, swimming across “death,”
a different one, those who capsized,
listening to the voiceless swishing of demise; they
were rendered by Mnemosyne’s engravers
in a tattoo of oblivion. Writhe
                                      like an otherworldly ice cube in a seedpod
the glass of whisky held to your temple, or
nuzzling your abrasion against the speed-skating steel.
Kamenny Island’s dust. Speech is a diffusion,
a diffusion of speech, a transfer from “flower
to flower.” And we can
no longer raise our eyes.

For Alla Mitrofanova, May 1993


The maquette “Islands of the Dead” was the final part of Pisani’s “Autobiography,” while its prior stages were associated with incest and androgynes. An allegory for incest can be seen in the photomontage depicting pyramids by the entrance to a Roman cemetery, superimposed on a reproduction of a painting by Fernand Khnopff: a sphynx with the face of the artist’s sister and lover, which is caressing Oedipus.

• •

Not knowing. Surprise
that what is seen is but a shadow
of a delay slipping away
into “slipping away.”
                                         The fading
of an echo blossomed like muteness in a word
cast down. In a word, the shadow
of a shadow, a thought’s

thought. Beneath the canopy
of pines rooted in death and wailing.


Rejection; the unmergedness
of reflection and radiance. Unmastered freedom
in the “delaying delay.”

In the violet-glowing sky, at the junction
of land and water,
daggering the star plankton,
seagulls cry.


Disavowal of what was avowed. Diversion
and the falling tide; the indifference
of the desolate shore.
                                            The wind blows
                           a half-sunken raft
by the pit of its stomach
into the depths of the bay. The otherworldly
breathing in and out

of swaying survey posts
of the lunar breeze.

Only a gesture
of copresence

in the shifting sands of life’s landslide.


The translator gratefully acknowledges help from the poet in revising and preparing these translations for online publication. He also wishes to thank the organizers of the 2015 Your Language, My Ear symposium on poetic translation at the University of Pennsylvania, which introduced him to both Aleksandr Skidan’s work and the poet himself.


• •

Распада меланхолический страж,
в руинах парка
он размыкал колени безумию: слюною склеить
шквал веретена, вереска пугливое стойло.

(Мгновение, в коем сущность ночи

близится как иная ночь.

Мнимая тень
стрижа в стерне,
проложенной трамваями в Стрельну,

дхармы беспроволочный телеграф, ключей связка, серьга
в левом соске, фольга междометия;


успение солнца.

Таковы приблизительные структуры родства.

Механический менуэт, сомнамбулическая пантомима
с разрушенным предметом в руках.

здесь сокровенное, только миг, свет отсиявший.)

желать: жжения в венах, запястьях перебродивших
вина, запрокинутых.

Принцепс из гамлетовой табакерки, в висок, в пах.

Крысой, восседающей на холке свиньи
со съеденным на полпальца ухом, выходит
на берег гнилой залив.


Очей исполнен этот омут птичий…
Они, низвергаясь отвесно в мерный огонь,
рулад штольню, так печальны, как после «вечной
любви». Взрываясь хлопаньем бесшумным крыл, испепеленные
лампионы, птицы застилают лицо экранной дивы, и нам
падать в эти постели, сестра двуликая

(или так: постели им в безмолвие и покой

еще тише и ниспадая
истления шорохом в сводах ночи). Растление.
Сантименты. Россия
                                                  выпадает из памяти,
как роса. Но разве он, восхищенный, забывает,
что помимо домогания и любви
есть недосягаемая тщета обоюдной ласки, помавание
боли, когда, обретаясь в смерти, смотреть
смерть? Многоочитая падаль, пусть
пляшет ампула в ледовитых венах, раскинь
кукольные тряпичные руки, ни хуя себе. Луч
проектора пел, как одна уже пела в церковном хоре, у
каких таких врат, в какое пекло.

смотри сказал я душе
миракль гейша псюхе пропахшая псиной
киношных кресел смотри оспиной льда покрываются
острова блаженных

                                                  были да сплыли
переплывая экран, опрокинутые в ничто. Шарканье
граммофонной иглы, прейскуранты
в перспективах песка, заройся в пение
дальнобойных сирен, молчи что есть мочи. И те,
что сидели в зале, переплывали «смерть»,
другую, опрокинутые,
вслушиваясь в безголосый шелест распада; их
исполнили гравировальщики Мнемосины
татуировкой забвения. Бейся
                                      потусторонней льдинкой в стручке
виски о бокала висок, или
прижимаясь ссадиной к конькобежной стали.
Каменноостровская пыль. Речь — распыление,
распыление — речи, перенесение с «цветка
на цветок». И нам
уже не поднять глаза.

Алле Митрофановой, май 1993

Макет «Острова Мертвых» представлял собой финальную часть «Автобиографии» Пизани, а ее предшествовавшие этапы были связаны с инцестом и андрогинами. Аллегорией инцеста служил фотомонтаж с изображением пирамиды у входа на римское кладбище, совмещенным с репродукцией с картины Ф. Кнопфа: Сфинкс с лицом сестры и возлюбленной художника, который ласкает Эдипа.

• •

Неведение. Удивленье,
что увиденное – лишь тень
ускользающего в “ускользание”
эха, расцветшего немотой в обрушенном
слове. Словом, тень
тени, мысль

помысленного. Под сенью
вросших в смерть, стенающих сосен.


Отторжение; неслиянность
отражения и сиянья. Неосиленная свобода
в “промедляющем промедлении”.

В лиловеющих небесах, на стыке
суши и вод,
кинжаля звездный планктон,
кричат чайки.


Отречение от реченного. Отвлечение
и отлив; безразличье
пустынного берега.
                                            Ветер гонит
полузатопленный плот
вглубь залива. Потусторонний
вдох и выдох

колеблемых створ
лунного бриза.

Только жест

в зыблющихся песках оползающей жизни.

Photo of Aleksandr Skidan
Aleksandr Skidan (b. 1965) is a poet, critic, and translator living in Saint Petersburg. His 2005 collection Red Shifting (Krasnoe smeshchenie) was awarded the prestigious Andrei Bely Prize; an English-Russian edition was published by Ugly Duckling Presse in 2008. In 2018, he was awarded the Joseph Brodsky Memorial Fellowship in poetry and spent the fall in Rome and Venice.

James H. McGavran III teaches Russian language and literature at Kenyon College. His collection of annotated translations of the Soviet poet Vladimir Mayakovsky, Selected Poems, was published by Northwestern University Press in 2013. He also published translations of Russian poet Elena Shvarts (1948-2010).